иканской верстке... Карикатура, конечно, на Чемберле-
на... Очерк о Сухаревой башне... Ляпсус, писанули бы и вы что-нибудь о
Сухаревском рынке - свежая тема - всего только сорок очерков за год пе-
чатается... Дальше...
Персицкий с легким презрением начал читать отдел происшествий, делав-
шийся, по его пристрастному мнению, бездарно.
- Столетний материал!.. Этот растратчик у нас уже был... Неудавшаяся
кража в театре Колумба! Э-э-э, товарищи, это что-то новое... Слушайте!
И Персицкий прочел вслух:

Неудавшаяся кража в театре Колумба
Двумя неизвестными злоумышленниками, проникшими в реквизитную
театра Колумба, были унесены четыре старинных стула. Во дворе
злоумышленники были замечены ночным сторожем и, преследуемые им,
скрылись, бросив стулья. Любопытно отметить, что стулья были
специально приобретены для новой постановки гоголевской
"Женитьбы".

- Нет, тут что-то есть. Это какая-то секта похитителей стульев.
- Маньяки!
- Ну, не так просто. Действуют они довольно здраво. Побывали у Ляпсу-
са, у нас, в театре.
- Да!.. Охотники за табуретками!..
- Что-то они ищут, товарищи.
Тут Никифор Ляпис внезапно переменился в лице. Он неслышно вышел из
комнаты и побежал по коридору. Через пять минут раскачивающийся трамвай
уносил его к Покровским воротам.
Ляпис обитал в доме №9 по Казарменному переулку совместно с двумя мо-
лодыми людьми, носившими мягкие шляпы. Ляпис носил капитанскую фуражку с
гербом Нептуна - властителя вод. Комната Ляписа была проходной. Рядом
жила большая семья татар.
Когда Ляпис вошел в свою ободранную комнату, Хунтов сидел на подокон-
нике и перелистывал театральный справочник.
Это был человек, созвучный эпохе. Он делал все то, что требовала эпо-
ха.

Эпоха требовала стихи, и Хунтов писал их во множестве.
Менялись вкусы. Менялись требования. Эпоха и современники нуждались в
героическом романе на темы гражданской войны. И Хунтов писал героические
романы.
Потом требовались бытовые повести. Созвучный эпохе Хунтов принимался
за повести.
Эпоха требовала многого, но у Хунтова почему-то не брала ничего.
Теперь эпоха требовала пьесу. Поэтому Хунтов сидел на подоконнике и
перелистывал театральный справочник. От человека, собирающегося писать
пьесу, можно ждать, что он начнет изучать нравы того социального слоя
людей, которых он собирается вывести на сцену. Можно ждать, что автор
предполагаемой к написанию пьесы примется обдумывать сюжет, мысленно
очерчивать характеры действующих лиц, придумывать сценические квипрок-
во*. Но Хунтов начал с другого конца - с арифметических выкладок. Он,
руководствуясь планом зрительного зала, высчитывал средний валовой сбор
со спектакля в каждом театре. Его полное приятное лицо морщилось от нап-
ряжения, брови подымались и опадали.
Хунтов быстро прочеркивал в записной книжке колонки цифр - он умножал
число мест на среднюю стоимость билета, причем производил вычисления по
два раза: один раз, учитывая повышенные цены, а другой раз - обыкновен-
ные.
В голове московских зрелищных предприятий по количеству мест и рас-
ценкам на них шел Большой Академический театр. Хунтов расстался с ним с
великим сожалением. Для того чтобы попасть в Большой театр, нужно было
бы написать оперу или балет. Но эпоха в данный отрезок времени требовала
драму. И Хунтов выбрал самый выгодный театр - Московский Художественный
Академический. Качалов, думалось ему, Москвин, под руководством Станис-
лавского сбор сделают. Хунтов подсчитал авторские проценты. По его рас-
четам, пьеса должна была пройти в сезоне не меньше ста раз. Шли же "Дни
Турбиных"*, думалось ему. Гонорару набегало много. Еще никогда судьба не
сулила Хунтову таких барышей.
Оставалось написать пьесу. Но это беспокоило Хунтова меньше всего.
Зритель дурак, думалось ему.
- Мировой сюжет! - возгласил Ляпис, подходя к человеку, непрерывно
звучащему в унисон с эпохой.
Хунтову сюжет был нужен, и он живо спросил:
- Какой сюжет?
- Классный, - ответил Ляпис.
Эпохальный мужчина приготовился уже записать слова Ляписа, но подоз-
рительный по природе своей автор многоликого Гаврилы замолчал.
- Ну! Говори же!
- Ты украдешь!
- Я у тебя часто крал сюжеты?
- А повесть о комсомольце, который выиграл сто тысяч рублей*?
- Да, но ее же не взяли.
- Что у тебя вообще брали! Я могу написать замечательную поэму.
- Ну, не валяй дурака! Расскажи!
- А ты не украдешь?
- Честное слово.
- Сюжет классный. Понимаешь, такая история. Советский изобретатель
изобрел луч смерти и запрятал чертежи в стул. И умер. Жена ничего не
знала и распродала стулья. А фашисты узнали и стали разыскивать стулья.
А комсомолец узнал про стулья и началась борьба*. Тут можно такое накру-
тить...
Хунтов забегал по комнате, описывая дуги вокруг опустошенного во-
робьяниновского стула.
- Ты дашь этот сюжет мне.
- Положим.
- Ляпис! Ты не чувствуешь сюжета! Это не сюжет для поэмы. Это сюжет
для пьесы.
- Все равно. Это не твое дело. Сюжет мой.
- В таком случае я напишу пьесу раньше, чем ты успеешь написать заг-
лавие своей поэмы.
Спор, разгоревшийся между молодыми людьми, был прерван приходом Ибра-
гима.
Это был человек легкий в обхождении, подвижный и веселый. Он был ту-
чен. Воротнички душили его. На лице, шее и руках сверкали веснушки. Во-
лосы были цвета сбитой яичницы. Изо рта шел густой дым. Ибрагим курил
сигары "Фигаро": 2 штуки - 25 копеек. На нем было парусиновое подобие
визитки, из карманов которого высовывались нотные свертки. Матерчатая
панама сидела на его темени корзиночкой. Ибрагим обливался грязным по-
том.
- Об чем спор? - спросил он пронзительным голосом.
Композитор Ибрагим существовал милостями своей сестры. Из Варшавы она
присылала ему новые фокстроты. Ибрагим переписывал их на нотную бумагу,
менял название* "Любовь в океане" на "Амброзию" или "Флирт в метро" на
"Сингапурские ночи" и, снабдив ноты стихами Хунтова, сплавлял их в музы-
кальный сектор.
- Об чем спор? - повторил он.
Соперники воззвали к беспристрастию Ибрагима. История о фашистах была
рассказана во второй раз.
- Поэму нужно писать, - твердил Ляпис-Трубецкой.
- Пьесу! - кричал Хунтов.
Но Ибрагим поступил, как библейский присяжный заседатель. Он мигом
разрешил тяжбу.
- Опера, - сказал Ибрагим, отдуваясь. - Из этого выйдет настоящая
опера с балетом, хорами и великолепными партиями.
Его поддержал Хунтов. Он сейчас же вспомнил величину сборов Большого
театра. Упиравшегося Ляписа соблазнили рассказами о грядущих выгодах.
Хунтов ударял ладонью по справочнику и выкрикивал цифры, сбивавшие все
представления Ляписа о богатстве.
Началось распределение творческих обязанностей. Сценарий и прозаичес-
кую обработку взял на себя Хунтов. Стихи достались Ляпису. Музыку должен
был написать Ибрагим. Писать решили здесь и сейчас же.
Хунтов сел на искалеченный стул и разборчиво написал сверху листа:
"Акт первый".
- Вот что, други, - сказал Ибрагим, - вы пока там нацарапаете, опиши-
те мне главных действующих лиц. Я подготовлю кой-какие лейтмотивы. Это
совершенно необходимо.
Золотоискатели принялись вырабатывать характеры действующих лиц*. На-
метились, приблизительно, такие лица:
Уголино - гроссмейстер ордена фашистов (бас).
Альфонсина - его дочь (колоратурное сопрано).
т. Митин - советский изобретатель (баритон).
Сфорца - фашистский принц* (тенор).
Гаврила - советский комсомолец (переодетое меццо-сопрано).
Нина - комсомолка, дочь попа (лирич. сопрано).
(Фашисты, самогонщики, капелланы, солдаты, мажордомы, техники, сици-
лийцы, лаборанты, тень Митина, пионеры и др.)
- Я, - сказал Ибрагим, которому открылись благодарные перспективы, -
пока что напишу хор капелланов и сицилийские пляски. А вы пишите первый
акт. Побольше арий и дуэтов.
- А как мы назовем оперу? - спросил Ляпис.
Но тут в передней послышались стук копыт о гнилой паркет, тихое ржа-
ние и квартирная перебранка. Дверь в комнату золотоискателей отворилась,
и гражданин Шаринов, сосед, ввел в комнату худую, тощую лошадь с длинным
хвостом и седеющей мордой.
- Гоу! - закричал Шаринов на лошадь. - Ну-о, штоб тебя...
Лошадь испугалась, повернулась и толкнула Ляписа крупом.
Золотоискатели были настолько поражены, что в страхе прижались к сте-
не. Шаринов потянул лошадь в свою комнату, из которой повыскакивало мно-
жество зеленоватых татарчат. Лошадь заупрямилась и ударила копытом.
Квадратик паркета выскочил из гнезда и, крутясь, полетел в раскрытое ок-
но.
- Фатыма! - закричал Шаринов страшным голосом. - Толкай сзади!
Со всего дома в комнату золотоискателей мчались жильцы. Ляпис вопил
не своим голосом. Ибрагим иронически насвистывал "Амброзию". Хунтов раз-
махивал списком действующих лиц. Лошадь тревожно косила глазами и не
шла.
- Гоу! - сказал Шаринов вяло. - О-о-о, ч-черт!..
Но тут золотоискатели опомнились и потребовали объяснений. Пришел уп-
равдом с дворником.
- Что вы делаете? - спросил управдом. - Где это видано? Как можно
вводить лошадь в жилую квартиру?
Шаринов вдруг рассердился.
- Какое тебе дело? Купил лошадь. Где поставить? Во дворе украдут!
- Сейчас же уведите лошадь! - истерически кричал управдом. - Если вам
нужна конина - покупайте в мусульманской мясной.
- В мясной дорого, - сказал Шаринов. - Гоу! Ты!.. Проклятая!.. Фаты-
ма!..
Лошадь двинулась задом и согласилась наконец идти туда, куда ее вели.
- Я вам этого не разрешаю, - говорил управдом, - вы ответите по суду.
Тем не менее злополучный Шаринов увел лошадь в свою комнату и, непре-
рывно тпрукая, привязал животное к оконной ручке. Через минуту пробежала
Фатыма с большой и легкой охапкой сена.
- Как же мы будем жить, когда рядом лошадь? Мы пишем оперу, нам это
неудобно! - завопил Ляпис.
- Не беспокойтесь, - сказал управдом, уходя, - работайте.
Золотоискатели, прислушиваясь к стуку копыт, снова засели за работу.
- Так как же мы назовем оперу? - спросил Ляпис.
- Предлагаю назвать "Железная роза".
- А роза тут при чем?
- Тогда можно иначе. Например, "Меч Уголино".
- Тоже несовременно.
- Как же назвать?
И они остановились на отличном интригующем названии - "Лучи смерти".
Под словами "акт первый" Хунтов недрогнувшей рукой написал: "Раннее ут-
ро. Сцена изображает московскую улицу, непрерывный поток автомобилей,
автобусов и трамваев. На перекрестке - Уголино в поддевке. С ним - Сфор-
ца..."
- Сфорца в пижаме, - вставил Ляпис.
- Не мешай, дурак! Пиши лучше стишки для ариозо Митина. На улице в
пижаме не ходят!
И Хунтов продолжал писать: "С ним - Сфорца в костюме комсомольца..."
Дальше писать не удалось. Управдом с двумя милиционерами стали выво-
дить лошадь из шариновской комнаты.
- Фатыма! - кричал Шаринов. - Держи, Фатыма!
Ляпис схватил со стола батон и трусливо шлепнул им по костлявому кру-
пу лошади.
- Тащи! - вопил управдом.
Лошадь крестила хвостом направо и налево. Милиционеры пыхтели. Фатима
с братьями-татарчатами обнимала худые колени лошади. Гражданин Шаринов
безнадежно кричал: "Гоу!"
Золотоискатели пришли на помощь представителям закона, и живописная
группа с шумом вывалилась в переднюю.
В опустевшей комнате пахло цирковой конюшней. Внезапный ветер сорвал
со стола оперные листочки и вместе с соломой закружил по комнате. Ариозо
товарища Митина взлетело под самый потолок. Хор капелланов и зачатки си-
цилийской пляски пританцовывали на подоконнике.
С лестницы доносились крик и брезгливое ржание. Золотоискатели, мили-
ционеры и представители домовой администрации напрягали последние силы.
Осилив упорное животное, соавторы собрали развеянные листочки и продол-
жали писать без помарок.

Глава XXXIII. В театре Колумба

Ипполит Матвеевич постепенно становился подхалимом. Когда он смотрел
на Остапа, глаза его приобретали голубой жандармский оттенок*.
В комнате Иванопуло было так жарко, что высохшие воробьяниновские
стулья потрескивали, как дрова в камине. Великий комбинатор отдыхал,
подложив под голову голубой жилет.
Ипполит Матвеевич смотрел в окно. Там, за окном, по кривым переулкам,
мимо крошечных московских садов, проносилась гербовая карета. В черном
ее лаке попеременно отражались кланяющиеся прохожие, кавалергард с мед-
ной головой, городские дамы и пухлые белые облачка. Громя мостовую под-
ковами, лошади пронесли карету мимо Ипполита Матвеевича. Он отвернулся с
разочарованием.
Карета несла на себе герб МКХ, предназначалась для перевозки мусора,
и ее дощатые стенки ничего не отражали. На козлах сидел бравый старик с
пушистой седой бородой. Если бы Ипполит Матвеевич знал, что кучер не кто
иной, как граф Алексей Буланов, знаменитый гусар-схимник, он, вероятно,
окликнул бы старика, чтобы поговорить о прелестных прошедших временах.
Но он не знал, кто проезжает перед ним в образе кучера, да и кучер вряд
ли захотел бы говорить с ним о прелестных временах. Граф Алексей Буланов
был сильно озабочен. Нахлестывая лошадей, он грустно размышлял о бюрок-
ратизме, разъедающем ассенизационный подотдел, из-за которого графу вот
уже полгода как не выдавали положенный по гендоговору* спецфартук.
- Послушайте, - сказал вдруг великий комбинатор, - как вас звали в
детстве?
- А зачем вам?
- Да так! Не знаю; как вас называть. Воробьяниновым звать вас надое-
ло, а Ипполитом Матвеевичем слишком кисло. Как же вас звали? Ипа?
- Киса, - ответил Ипполит Матвеевич, усмехаясь.
- Конгениально! Так вот что, Киса, посмотрите, пожалуйста, что у меня
на спине. Болит между лопатками.
Остап стянул через голову рубашку "ковбой". Перед Кисой Воробьянино-
вым открылась обширная спина захолустного Антиноя - спина очаровательной
формы, но несколько грязноватая.
- Ого, - сказал Ипполит Матвеевич, - краснота какая-то.
Между лопатками великого комбинатора лиловели и переливались нефтяной
радугой синяки странных очертаний.
- Честное слово, цифра восемь! - воскликнул Воробьянинов. - Первый
раз вижу такой синяк.
- А другой цифры нет? - спокойно спросил Остап.
- Как будто бы буква Р.
- Вопросов больше не имею. Все понятно. Проклятая ручка! Видите, Ки-
са, как я страдаю, каким опасностям я подвергаюсь из-за ваших стульев.
Эти арифметические знаки нанесены мне большой самопадающей ручкой с пе-
ром №86. Нужно вам заметить, что проклятая ручка упала на мою спину в ту
самую минуту, когда я погрузил руки во внутренность редакторского стула.
- А я тоже... Я тоже пострадал! - поспешно вставил Киса.
- Это когда же? Когда вы кобелировали за чужой женой? Насколько мне
помнится, этот запоздалый кобеляж закончился для вас не совсем удачно!
Или, может быть, во время дуэли с оскорбленным Колей?
- Нет-с, простите, повреждения я получил на работе-с!
- Ах! Это когда мы по стратегическим соображениям отступали из театра
Колумба?
- Да, да... Когда за нами гнался сторож...
- Значит, вы считаете героизмом свое падение с забора?
- Я ударился коленной чашечкой о мостовую.
- Не беспокойтесь! При теперешнем строительном размахе ее скоро отре-
монтируют.
Ипполит Матвеевич проворно завернул левую штанину и в недоумении ос-
тановился. На желтом колене не было никаких повреждений.
- Как нехорошо лгать в таком юном возрасте, - с грустью сказал Остап,
- придется, Киса, поставить вам четверку за поведение и вызвать родите-
лей!.. И ничего-то вы толком не умеете. Почему нам пришлось бежать из
театра? Из-за вас! Черт вас дернул стоять на цинке*, как часовой, не
двигаясь с места. Это, конечно, вы делали для того, чтобы привлечь все-
общее внимание. А изнуренковский стул кто изгадил так, что мне пришлось
потом за вас отдуваться? Об аукционе я уж и не говорю. Нашли время для
кобеляжа! В вашем возрасте кобелировать просто вредно! Берегите свое
здоровье!.. То ли дело я! За мною - стул вдовицы! За мною - два щукинс-
ких! Изнуренковский стул в конечном итоге сделал я! В редакцию и к Ляпи-
су я ходил! И только один-единственный стул вы довели до победного кон-
ца, да и то при помощи нашего священного врага - архиепископа!..
Ипполит Матвеевич виновато спустил штанину на место. Великий комбина-
тор принялся развивать дальнейшие планы.
Неслышно ступая по комнате босыми ногами, технический директор вра-
зумлял покорного Кису.
Стул, исчезнувший в товарном дворе Октябрьского вокзала, по-прежнему
оставался темным пятном на сверкающем плане концессионных работ. Четыре
стула в театре Колумба представляли верную добычу. Но театр уезжал в по-
ездку по Волге с тиражным пароходом "Скрябин"* и сегодня показывал
премьеру "Женитьбы" последним спектаклем сезона. Нужно было решить - ос-
таваться ли в Москве для розысков пропавшего в просторах Каланчевской
площади стула или выехать вместе с труппой в гастрольное турне. Остап
склонялся к последнему.
- А то, может быть, разделимся? - спросил Остап. - Я поеду с театром,
а вы оставайтесь и проследите за стулом в товарном дворе.
Но Киса так трусливо моргал седыми ресницами, что Остап не стал про-
должать.
- Из двух зайцев, - сказал он, - выбирают того, который пожирнее. По-
едем вместе. Но расходы будут велики. Нужны будут деньги. У меня оста-
лось шестьдесят рублей. У вас сколько? Ах, я и забыл! В ваши годы де-
вичья любовь так дорого стоит!.. Постановляю: сегодня мы идем в театр на
премьеру "Женитьбы". Не забудьте надеть фрак. Если стулья еще на месте и
их не продали за долги соцстраху, завтра же мы выезжаем. Помните, Во-
робьянинов, наступает последний акт комедии "Сокровище моей тещи". Приб-
лижается финита-ла-комедия, Воробьянинов! Не дышите, мой старый друг!
Равнение на рампу! О, моя молодость! О, запах кулис! Сколько воспомина-
ний! Сколько интриг! Сколько таланту я показал в свое время в роли Гам-
лета*!.. Одним словом - заседание продолжается.
Из экономии шли в театр пешком. Еще было совсем светло, но фонари уже
сияли лимонным светом. На глазах у всех погибала весна. Пыль гнала ее с
площадей, жаркий ветерок оттеснял ее в переулки. Там старушки приголуб-
ливали красавицу и пили с ней чай во двориках, за круглыми столами. Но
жизнь весны кончилась - в люди ее не пускали. А ей так хотелось к памят-
нику Пушкина, где уже шел вечерний кобеляж, где уже котовали молодые лю-
ди в пестреньких кепках, брюках-дудочках*, галстуках "собачья радость"*
и ботиночках "Джимми"*.
Девушки, осыпанные лиловой пудрой, циркулировали между храмом МСПО и
кооперативом "Коммунар" (между б. Филипповым и б. Елисеевым*). Девушки
внятно ругались. В этот час прохожие замедляли шаги, потому что Тверская
становилась тесна. Московские лошади были не лучше старгородских - они
так же нарочно постукивали копытами по торцам мостовой. Велосипедисты
бесшумно летели со стадиона Томского*, с первого большого междугороднего
матча. Мороженщик катил свой зеленый сундук, боязливо косясь на милицио-
нера, но милиционер, скованный светящимся семафором, которым регулировал
уличное движение, был не опасен.
Во всей этой сутолоке двигались два друга. Соблазны возникали на каж-
дом шагу. В крохотных обжорочках дикие горцы на виду у всей улицы жарили
шашлыки карские, кавказские и филейные. Горячий и пронзительный дым вос-
ходил к светленькому небу. Из пивных, ресторанчиков и кино "Великий Не-
мой"* неслась струнная музыка. У трамвайной остановки